опыт в ЛАШ: Цвет в архитектуре. Зотов. II

По началу, эскизируя на листах формата а3 и бесконечно в них бултыхаясь, в голове вдруг забурлила мысль — а что если это не лист а3, а кадр раскадровки. Так совпало, что параллельно с летней архитектурной школой я была занята подготовкой съемок кино к своему спектаклю «Так говорил Заратустра». Каждый вечер, возвращаясь домой на самокате по пути я высматривала локации для будущих натурных съёмок, к слову, которые концептуально местами как раз и перекликаются с идеями авангарда в его стремлении провозгласить нового человека (сверхчеловека?).

Я смотрела на улицу и всё более отчётливо видела точки и линии на плоскости и их удивительный индустриальный мечтательный вседиалог. Теперь я всё чаще думаю о том, что в обучении на операторское искусство должны обязательно вводить практики по изучению объемно-пространственной и цветовой композиции, как это давно делают или пытаются делать в архитектурных вузах.

Ещё, одновременно вместе с этим всем, в рамках другой лаборатории у меня длился цикл лекций о театре и искусстве будущего с использованием современных технологий и датчиков в риторике повсеместной роботизации, ии и нейроинтерфейсов.

Весь этот калейдоскоп жизни разворачивал передо мной разнообразные онтологические вопросы кто есть художник в современном мире, кто есть я как художник и где таится мой собственный метод и язык. И каждый фрагмент происходящего поразительно дополнял и досвечивал грани другого.

В неминуемой романтической интенции современных художников с головой броситься в омут технологических возможностей и утонуть в иллюзиях магии медиа-среды я вдруг увидела притаившуюся червоточину, чёрную дыру — труп когда-то танцующей сверх-массивной звезды — символа сотворения.

Нужно носить в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. Но как танцевать, чтобы не угодить в гравитационный колодец без света и материи, откуда навсегда не вырваться?

С одной стороны, хаос — категория вечности. С точки зрения вечности — ничего не имеет значения. Хаос неискореним. Хаосу бояться нечего. С другой стороны — современное устройство мира всё чаще манифестирует алгоритм и преследует всякое проявление хаоса, пытаясь дезинфицировать любое его прикосновение.

Может быть, хаос в каком то смысле есть брат-близнец животворящей пустоты. И ритмический стук колёс технологической эволюционной машины-бронепоезда без тормозов, очевидно, обречён рано или поздно об него споткнуться.

Но чтобы не погибнуть в стихиях воинствующих крайностей важно самому не превращаться в машину. Машины бывают разные. Есть машины по производству (искусства? ли.. /продукта/контента), есть машины по заработку или добыче финансов или ресурсов. А есть машины эмпатии, желанная валюта которых — нравиться.

Суть машины — не допускать остановок. Суть машины — увеличивать производительность. Создание аттракциона — тоже про производительность. Развлечение есть лишь часть машины по производству и её обслуживание. Но художник не про аттракцион и развлечение. И художник совсем не про креативность. Креативность тоже всего-навсего вызов матрицы развлечения по обслуживанию потребителя. Художник же дитя созерцания. Без остановки нет созерцания. Без созерцания нет художественного анализа. Без анализа нет смысла.

Борис Гройс писал: «авангард парадоксальным образом не столь создал новый мир, сколь создал ключи к двери, которая покажет путь сожительства человеческого, слишком человеческого и технологического».

И пока все одержимы поиском создания как бы чего-нибудь «новенького» в гонке именно за новыми впечатлениями дабы ублаготворить скуку, чтобы снова и снова за развлечениями-придворными слугами производительности ни в коем случае не допускать остановок, вдруг оказывается, что это самое новенькое есть старое-доброе старенькое в ироничной улыбке пост-модернизма

Авангард же молчаливо стоит на месте внутри музейной экспозиции, застывшим в насмешке истории, тая в себе сокровища методологий, как Помпеи, погребённые под слоями вулканического пепла времени.

Но методологий не как готовых кулинарных книг и рецептов, а как карт-приглашений к художественному поиску по своей собственной индивидуальности с перечнем возможных инструментов.

Когда я говорю слово "художник", я не имею в виду узкого специалиста в живописи или архитектуре в привычном понимании этого слова. Я подразумеваю всю ширь этого слова — человека-творца, который ищет свои собственные формы в любом из проявлений созидания. И авангард, в этом плане — питательная среда для абсолютно любой творческой деятельности.

Что же касается вопросов темы цвета в пространстве, интересом к которой и был мой первоначальный импульс присоединиться к исследованию внутри лаборатории с точки зрения изучения перспектив в формировании сценического пространства — ответ всё это время и с самого начала таился на поверхности названия модуля «эмансипирующий цвет».

Цвет — это стихия, к которой можно лишь прикасаться в самоуверенном желании подчинять, но едва ли возможно объять и осмыслить всю его природу и дух. Сила цвета — в свободе.

Можно долго всматриваться в жёлтый стул и гадать, что значит его жёлтость и его стулостость, и как жёлтость влияет на стулостость, а стулостость на жёлтость, досконально изучая и раскладывая всё до молекул, волн и фотонов бесконечно продолжая лишь фиксировать реальность, снова и снова преумножая симулякры полученной информации в жонглировании ими вместе с собственными миражами-претензиями на научность.

Но фиксирование реальности — не художественная практика и даже не реди-мейд. Даже в документальности есть преломление действительности сквозь хрусталик точки зрения и квалиа документирующего, как, в общем-то, и последующее преломление через квалиа смотрящего на документируемое.

Можно сколь угодно долго препарировать лягушку, выясняя в мельчайших подробностях из чего состоит лягушка, но понимание кто же такая лягушка на самом деле таким образом так никогда и не откроется. Можно сколь угодно долго высматривать вокруг тайные смыслы и знаки, а можно их начать создавать.

В первый день было объявлено — композиции нельзя научить, ей можно только научиться. Всё чаще мне кажется, художника вообще ничему нельзя научить, ему можно только помочь научиться.

Осмысляя опыт, полученный за две недели в лаборатории Евгении Репиной и Сергея Малахова в этом тексте я старалась избегать возникновения эмоционального пространства мемуаров, фокусируясь на дискурсе метода художественной жизни, его формирования и поисков внутри, концентрируясь на вопросах самого дела и действия возле.

Но хочу сказать, Евгения и Сергей — Преподаватели с большой буквы, которые именно что показывали путь и приглашали по нему пойти, не навязывая выбор обуви, угол поднятия коленей, механику сжатия ступни и размах шага. Более того, с широко открытыми душами и глазами они всегда были готовы выслушать и рассмотреть возможность свернуть и прогуляться вместе по другим, ещё не проторенным дорожкам, если взор кого-нибудь из нас устремлялся в новые горизонты. Так, обучение превращалось в партнёрское путешествие кладоискателей, из которого каждый из нас вернулся в реальность немножечко другим, но невероятно наполненным и обогащённым.

Нет ничего страшнее ловушек ученичества. От ученичества до мученичества тонкая грань рыхлого обрыва созависимости. Нет ничего прекраснее познания. А познавать себя возможно только через другого.

Художник сам по себе, конечно, диктатор. Но если преподаватель становится диктатором — он растит не художников, а исполнителей. Но вот что если взращивание именно чутких диктаторов есть настоящий вызов для преподавания юным художникам..? Кажется, весь мир есть лишь череда тонких граней, причём порой ещё и невыявленных линий. К счастью, художник умеет видеть сквозь.

Евгения и Сергей и их методика преподавания — адронный коллайдер космоса рождения искусства и художника в искусстве. За десять дней ворк-шопа каждый участник этой мастерской выдал внушительные результаты количества и качества проделанной работы. Каждый вспахивал почву своего бессознательного и щедро сеял семена, которые на десятый день если ещё и не показались в полной мере, то обязательно прорастут в последующем.

Одной из основных задач ворк-шопа озвучивалось как поиск своего собственного авторского языка. Боюсь, что мой язык не в визуальных знаках и мой почерк не в единой стилистике видимых образов, но в комплексном смыслообразующем подходе, в хореографии танца бытия и сущего, построенной от органики предложенных возможностей.

В лаборатории за те десять дней действительно засияло то самое желанное поле гезамткунстверка, к которому каждый мог прикоснуться и вынести что-то своё. И, даже если и кажется, что в рамках учебника истории искусства всё происходящее лишь рефрен авангардистам — не спешите потакать ошибкам наскоро бросившего мимо взгляд потребительского восприятия.

Исследования граней междисциплинарности и синестезии давным-давно просятся в образовательный дискурс современности на методологическом уровне, но, повторюсь, методологии не с точки зрения диктата воспитания путём навязывания маршрута по асфальтированной дороге за удобным стальным забором утверждений что правильно, а что не правильно. А методологии с точки зрения помощи для высвобождения индивидуальности художника.

Но индивидуальность не кокетливая индивидуалистка, что идентифицирует себя как коктейль из разрозненной информации — кто она по гороскопу или какую кухню любит или кино или музыку или цвет в духе анкеты для девочек из начальной школы. Индивидуальность — это бездонное озеро со своей уникальной флорой и фауной, из которого можно черпать до бесконечности, но разглядеть которое можно лишь в отражении глаз другого.

И тогда, возможно, однажды, встретившись с этим озером какой-нибудь очередной одиноко блуждающий Нео с закрытыми глазами, наконец, проснётся и вспомнит, что он не NPC.